Владимир Бессонов: «Самое страшное — перелом. Все остальное надо терпеть»

Легенда «Динамо» Владимир Бессонов рассказал в интервью Дмитрию Гордону, сколько и каких травм получил на протяжении карьеры.

— Вот футбольные статистики посчитали, что у тебя было около 80 травм. Это правда? Какие были самые страшные?

— Самое страшное — перелом. Ну, еще лодыжка была. А все остальное, я думаю, терпеть надо.

— У тебя высокий болевой порог?

— Не знаю. Помню, в Харькове мне наложили семь швов на колено. А уже на следующую игру я был готов.

— Ты действительно был готов играть?

— Да. Мне говорят: «У тебя же семь швов». А я отвечаю: «У меня ничего не болит». Швы еще нельзя было снимать, должно было пройти недели две. Я надел наколенник и вышел играть.

— Сколько раз вообще оперировали эти золотые колени? Три?

— Нет, две операции.

— У тебя ведь еще был перелом шейных позвонков.

— Да, это вообще был кошмар. Мне надели такой корсет. Приехал после больницы на базу, Лобановский увидел меня в корсете и спрашивает: «Ну и что дальше?» Я говорю: «Сейчас все пройдет». Наверное, месяц ходил.

— Как это произошло?

— В Москве играли с «Торпедо». Если мягко сказать, пошел в стык головой. Уже потом понял, что с шеей что-то не так.

— Но матч ты доиграл?

— Да, всю игру доиграл. Уже в поезде начало тошнить, шея сильно болела, ходил как робот. Потом помазали чем-то, а на следующий день повезли к специалисту. Он посмотрел и сказал, что позвонок сместился. Начал что-то вправлять, делать массаж. Думаю, еще больше усугубил ситуацию. Тогда ведь медицина была совсем другой. Были в областной больнице. Потом приехал на базу в корсете, но ничего не проходило. Давали таблетки, делали уколы.

— Переломов вообще много было?

— Уже и не помню.

— Больно было?

— Конечно.

— И терпел?

— А что делать? Такая работа. (Показывает на ногу) вот рабочая нога. Ее тогда еще даже не зашили.

— Я всегда удивлялся, как ты это все выдерживал.

— А что делать? Если у футболиста ничего не болит, значит, он не футболист.

— Я всегда удивлялся твоему спокойствию. Другого кто-то ударит — он сразу заводится, а ты вставал и продолжал играть. Ни злости, ни агрессии. Это особенность характера?

— Наверное. Я считаю, что свою энергию надо направлять в правильное русло. Когда начинаешь нервничать, кричать, спорить — просто тратишь силы впустую.

— После таких тяжелых травм не было страха идти в стык или делать подкат?

— Сначала был. Особенно после травмы шеи. Контролировал себя, думал, как играть головой. Но головой ведь все равно играть нужно. А потом постепенно все прошло. Врачи говорили, что из-за травмы шеи может быть паралич, могут отказать ноги.

— И что ты ответил?

— Ну, пусть будет. Все равно будем играть (смеется). Потом все прошло. Но били меня, конечно, нещадно.

— Помнишь, от кого доставалось больше всего?

— Нет, зачем фамилии? Это контактный вид спорта. Конечно, были злые, агрессивные футболисты. Помню, был у Мироновой в Москве. Что-то порвалось внутри. И у нее висел плакат: «Травматизм в спорте — футбол на первом месте». Хоккей был где-то пятым или шестым.

— Но были же люди, которые наносили травмы с какой-то особой злостью?

— Дело в том, что ты и сам лезешь. Чтобы не уступить, нужно играть на опережение. Если ты успел к мячу первым, а соперник уже не успевает, то остаются только мои ноги.

— Валерий Васильевич Лобановский любил наигранный состав. Многие скрывали травмы, договаривались с врачами, лишь бы не потерять место в основе. Такое действительно было?

— Думаю, да.

— А у тебя?

— Конечно. Вот швы на колене стоят — Лобановский знает об этом, а я все равно выхожу играть. Он вызывает меня и спрашивает: «Как дела?» — Я отвечаю: «У меня ничего не болит». — Он говорит: «У тебя же швы». — Я отвечаю: «Ну и что?» Вот так и было.

— Другие тоже так поступали?

— Думаю, многие. Не поверю, что можно играть в футбол и выходить после матча чистеньким — без синяков, без ушибов. Значит, ты не играл.

— Это сегодняшним футболистам надо рассказать.

— Пусть послушают.

— Правда, что однажды ты играл с переломом?

— Не совсем. Это был тот самый матч в Москве. Меня тогда буквально разорвали, и я играл с открытой раной. А чтобы сказать, что прямо с переломом играл — нет. Хотя бывало, что связки рвал, доигрывал матч, а потом уже гипс и все остальное.

— Когда ты стал тренером, однажды сказал своим футболистам: «От игры может освободить только справка из морга или перелом. Желательно открытый, чтобы я видел». Это правда?

— Да (смеется). Ну как можно уйти с футбольного поля без единого синяка? Значит, не играл.

— Старые травмы сегодня дают о себе знать?

— Конечно. С утра болит голеностоп, колено.

— Просыпаешься — все тело болит?

— Пока не расходишься — да. Потом становится легче. Но чувствую и тут, и там. Так и должно быть.

— Если бы тогда была современная медицина — немецкая, швейцарская, американская — все сложилось бы иначе?

— Думаю, да. Потому что у нас, кроме зеленки, ничего не было.

— Ну и йод еще?

— Йод тоже.

— Многие из вашего поколения сегодня практически инвалиды из-за тех нагрузок и тренировок.

— У каждого своя работа. Нужно понимать, что без этого никак. Вот, например, финал чемпионата Европы я пропустил. Потому что с Италией вышел играть. Колено было во-от такое, но что сделаешь? Только финал все равно пришлось пропустить. Жалко.

— Многие вспоминают, как тогда «убивали» спины — носили друг друга на плечах, бегали по лестницам.

— Да. На стадионе «Динамо» забегали по лестнице с партнером на плечах, потом менялись. А зимой, в декабре, начиналась физподготовка в Гантиади. Там по болотам бегали. Так что пришлось пройти все.